слева, чуть более приметная на вид, чем раньше — оттого, что голая и вся в сверкающей русалочьей слизи, вдобавок без очков (которые ей аж вот как, оказывается, не шли) и довольная-предовольная. А Луиндзя, забравшись на нее как-то не вдоль и не поперек, пугающе длинным языком вылизывала ей шею.
— Ну дай куснуть, а, пожалуйста. Подумаешь, сердце остановится. Я же могу делать вот так. — Она принялась шлепать пухлой ладонью левую грудь Витиэвато, двойными шлепками и довольно сильно; у той колени принялись сходиться и расходиться, а голова страстно откинулась набок, открывая Луиндзе еще больше шеи. — Дышать будешь сама, я буду только командовать «вдохни-выдохни». Так что одной рукой я смогу что хочу делать. Знаешь, что я хочу делать? Пока тут сестра на тебе раскачивалась, я почитала твои фантазии про эту орчиху. Чуть не стошнило, но ход твоих мыслей мне нравится. — Она положила ладонь чуть пониже пупка Витиэвато, на ту часть, где у самой была уже чешуя. — Ма-а-аточка, прямо чувствую ее, теплая такая. Люблю нейрохваткой играться с органами, которых у меня нет. Но гормоны, блин, правда беда, у принцев эти палочки вечно ломаются. А тут мягонько, просторно, должно выдержать. Мне любопытно, насколько она сжимается. И наоборот, можно ли приподнадуть и вход судорогой сжать, чтоб ты немного с животиком от меня походила. Потом само отпустит. Что, шея-то зудит? Вот кусну — сразу перестанет.
— А я и так довольна, — сказала Витиэвато. — У тебя же какая-то гадость на языке, а я обожаю всякие гадости.
— Ну как знаешь, вредина. Говорю тебе, это в тыщу раз интереснее вашего тыканья в дырочки. По крайней мере если ты правда почему-то любишь быть мягкой тряпочкой, об которую всякие потные бабы вытираются.
— Луиндзя! — прикрикнула Мариа.
— Все нормально, — сказала Витиэвато. — У нее здоровый молодой взгляд на эти вещи. Разреши ей. Только сначала я еще пять минут побоюсь.
«Бля!» — мысленно вскричал Пипписиссимус. Нет, его нисколько не тянуло дальше подглядывать, очень даже наоборот; но после упоминания о «ломающихся палочках» он почувствовал, что должен остаться. Не факт, что русалки будут знать, как вызвать к Витиэвато скорую, если заиграются.
Он продежурил под дверью около двадцати космических минут, время от времени надувая замочную скважину, заглядывая и с отшатыватываясь с искренним, несантехническим «бля». Под конец, чтобы успокоиться, он даже попробовал в кои-то веки действительно пообщаться с высшими буерархами вселенной. Когда-то, до ампутации трети мозга, у него ведь и это получалось..
Буерархи просили не беспокоить, так как общались с грозными носолапами мультивселенной. Пипписиссимус понимающе хмыкнул. Он всегда подозревал, что у них там, в тонком мире, тоже на самом деле творится какая-нибудь порнография.
Наконец он увидел в скважину что-то более или менее приемлемое. Дофигачото Витиэвато, снова одетая и в очках, а также с обильными пластырями на шее и слегка округлившимся животом, печатала диссертацию, стараясь сильно не стучать клавишами. Пару раз, отбив абзац и слишком энергично откинувшись на стуле, она