на Эльтоне оставались неизменными: солнце, ветер, соль и голое просоленное существо с телом, бронзовым от грязи и зноя.
Никто никогда не видел на ней никакой одежды. Старожилы говорили, что она вылезла из машины голышом, и что парень, приехавший с ней, выбросил где-то в дороге все ее тряпки. Сам он, обросший робинзоновой ...бородой, помалкивал, и разговорить его было трудней, чем дикого кота.
Единственной одеждой, в которой видели существо, была грязь. Ею мазались все, но существо, казалось, родилось в ней и без нее не могло жить. Местная грязь была густой, непроницаемо-черной и жирной, как крем. Ее чернота на фоне орущих, вопящих солнечных бликов Эльтона обжигала глаз. Существо часами кисло в чавкающей жиже, растворяясь в ней до костей, и потом ходило глянцевым дьяволом, сверкающим на солнце. Грязь красила кожу, как мазут, и, чтобы вымыться, приходилось отмокать в ядреном рассоле Эльтона. На берегах накипала розовая пена, и существо, выходя из воды, уносила ее в своих волосах, выгоревших до седины.
Оно считалось символом озера, его духом, хранителем и божеством. Вначале это была шутка, которая звучала тем забавней, чем серьезней была мина, с которой она шутилась. Старожилы пересказывали ее салаге, хмуря брови, и салага на всякий случай тоже хмурилась. Постепенно шутка превратилась в миф, и новички поглядывали на бронзовую фигурку с почтительным трепетом. Сам собой расползся слух, что существо умеет колдовать. Поверить в это было легче легкого — достаточно увидеть, как на рассвете грязевой дьявол убегал к берегу и тянулся к розовому солнцу всем телом — и руками, и сосками, и макушкой.
Звали существо именно так, как и должно было звать духа Эльтона: Эль. Некоторые называли ее Ариэль — это имя звучало еще более таинственно.
Ариэль была улыбчива и общительна. Она имела обыкновение сидеть по-турецки, распахнув на всеобщее обозрение недра выгоревших гениталий, и болтать на разные темы. Ее парень почти всегда был с ней. На людях они почти не общались, но между ними чувствовалась связь, почти зримая, будто они срослись прозрачной пуповиной. Иногда Эль целовалась с ним взасос — так жестоко и жадно, что слышался треск невидимых искр.
Голая Эль с белозубой улыбкой и белками глаз, прозрачных, как местная соль, внушала трепет, похоть и интерес, смешанный с ужасом. За ней толпами ходили новички, и она почти никогда не оставалась одна. Все постоянно хотели видеть ее, удивляться и ужасаться ее черному телу, обсматривать до дыр ее соски и гениталии, говорить с ней и гордиться смехом, которым она встречала почти все шутки. Самые храбрые и завистливые тоже раздевались — кто до трусов, а кто и полностью. Но рядом с Эль молочные интимности горожанок выглядели кричаще стыдно, и горожанки либо прикрывались, либо замазывали свои вагины грязью, как она.